Владимир Музыкантов "Предисловие к эпилогу"

 

 

 

Глава вторая. Океан. Пуэрто-Рико.

 

Май-Июль 2006

 

Внимательный читатель уже заметил, что связанность повествования не относится к числу достоинств данного произведения. Автору нравится перепрыгивать с одной темы на другую, тасовать эпохи, свободно обращаться с датами, именами, фактами и вымыслами. Так и эрудицией своей поверхностной (бабушкины словечки - “суперфициально, фундаментально, гемороидально” – бабушка была терапевтом) легче блеснуть, и дыхание нынешней минуты чувствуется гораздо живее. Ну, как еще, скажите на милость, иначе можно было бы вот так легко мазнуть Буша еще во второй главе[1], которая по правилам мемуаров повествовала бы о младенчестве или даже о истории семьи героя? Но сил нет - достал наш дорогой президент, а тут такое удобство – вольное изложение! Захотел – высказался[2]. 

 

Еще очень важно, что уважаемому читателю не надо мучительно ждать или, Боже упаси, перелистывать поближе к середине или даже в конец повествования - туда, где, по его наивным рассчетам, пересекались наши жизненные линии[3]. Не надо, не суетись, уважаемый воображаемый читатель – ты можешь увидеть себя и своих знакомых на любой странице!

 

Не мной замечено: увидеть свое имя напечатаное типографским шрифтом в средствах массовой информации нравится всем. Помню зуд в пальцах, когда в восемьдесят втором листал журнал Biochemistry с первой статьей, в которой появился с списке авторов[4]. А тут не в каком-нибудь научном журнале, который никто, кроме авторов, и не откроет, а в мемуарах барда, прямо в интернете. И не просто имя твое напечатано, тут о тебе лично написано, да еще кто-то другой может прочитать, не только ты, мой любопытный.

 

Так что отсутствие какого бы то ни было плана нам очень на руку. И зачем только писатели сковывают себя сюжетом? Конечно, бульварному чтиву без него никак нельзя, это понятно – ну, код Да Винчи, ну, Фандорин, ну всякие там Парижские тайны. Хитросплетения интриг и всякие драматические акты по ходу действия заставляют нас внимательно следить за выдуманными героями и обстоятельствами их выдуманных жизней – следить, порой, пристальнее, чем за собственной жизнью и жизнью близких. Но есть, есть и другие опусы, в которых фабула и развязка не важны, да и не особенно нужны.

 

К тому же, и это важно для лентяя (грешен, грешен...) – даже собственные мемуары без плана пишутся гораздо легче! Как читаются - не знаю, да это и не моя забота. Моя забота - чтобы возникал долгожданный лучик вдохновения, который раньше дарил песни, а теперь капризничает, прячется, не хочет заходить, вот и приходится приманивать его сладостями воспоминаний, вымаливать его жалкие подачки этой самодеятельной прозой. Так мы приманиваем взрослеющих детей – приезжай на выходные, мама сделала твой любимый картофельный суп... Вот уж, воистину: “Каждый пишет, как он дышит”...[5] 

 

Ну, а поскольку пишется все это урывками, то удержать ровное дыхание на дистанции очень трудно. Даже Лев Николевич, у которого не было ни службы, ни забот быта, ни склонных к пьянкам друзей, порой отрывался от письменного стола. Что уж о нас, грешных... Возьмешься за рукопись после перерыва, перечитаешь и думаешь: продолжать начатое или плыть “из ниоткуда в никуда, из ниоттуда в нитуда”[6]? Иной раз, глянешь критически на то, что наваял и продолжать не хочется. Вот тут очень помогает, что можно, не взирая на предыдущий текст, и дальше смело ваять с любого места.[7] Можно не чесать в лысине[8], обращаясь к рукописи после перерыва: на чем мы там остановились, на зиме восемьдесят шестого, что-ли?

 

Насчет зимы восемьдесят шестого - позже сверюсь с дневниками и доложу (сейчас и впрямь но ко двору). Так, по памяти – Чернобыль еще не грохнул, Горбачев уже стал генсеком, на работе - временное затишье после защиты диссера, в личной жизни - чехарда, разброд и шатание. Ни одной стоящей песни не мог написать. Часами насиловал гитару, получалась занудная и слащавая муть[9]. Хотя уже через год, в восемьдесят седьмом начался первый золотой период, который воплотился в диск “Зеркало”. Но мы еще вернемся к тому давнему времени. Пусть эта глава будет о нынешнем дне. О море. Точнее, об океане.

 

Самолет несет меня из Пуэрто-Рико домой, в Филадельфию. На самом деле мы живем не в Филедельфии, а в окрестностях, но название нашего села - “Ворвик” (по аглицки пишется Warwick) - мало что скажет россиянам. Хотя для англосаксонского уха “Ворвик” звучит как для нас – Трубецкой, Нарышкин или Толстой. Старинный графский род, ровня Тюдорам или Норфолкам. Ворвики сажали на трон королей во время войны Роз, и вообще - играли роль. В англоязычных странах так же просто встретить отель или банк “Ворвик”, как “Виндзор”, “Барклай” или “Йорк” (вот, кстати и наша ближайшая большая улица так и называется – Йорк, с нее сворачиваем на Бристоль-стрит и буквально за углом наша скромная обитель – милости просим).

 

Разные люди по разному заполняют свое неподвижное время в самолете. Жена моя, стоит оторваться от земли, складывает на меня свои конечности и сладко засыпает. Многие коллеги работают – читают или редактируют научные статьи или, хуже того, печатают в компьютере. У меня не получается ни поработать, ни поспать по человечески. Застарелый условный рефлекс оставшийся с того благословенного забытого времени, когда в самолетах еще разносили бесплатную выпивку и было обидно ее проспать. Ну, а уж после принятия не поработаешь, так что лучше и не начинать. Поэтому обычно в полете “туда” я читаю беллетристику, а в полете “обратно” - делаю в дневнике записи о поездке, смакую  впечатления. Так что пусть вот так, явочным порядком эта глава обернется путевыми заметками. Есть традиции и их надо беречь: самолетное время – личное время, время дневника. Итак: “Дорогой дневник”...[10]

 

Американцев не удивишь рассказом о Пуэрто-Рико – относительно доступный тропический курорт, но даже среди моих, склонных к путешествиям друзей и знакомых, далеко не все там побывали. Что уж говорить о соотечественниках. Так что, возможно, кто-то найдет в этих заметках что-то новое, а кое-то припомнит свое посещение этого острова. Одним словом, путешествия и путешественники. Если понравится (мне, не вам же...), то при случае продолжу эту тему и напишу воспоминания о городах и весях Европы и Америки.

 

На Пуэрто-Рико я попал, можно сказать, по делу, хотя это самое “можно сказать” сказать таки да, нужно. Вроде бы как и по делу – Пентагон собрал совещание ученых, проводящих медицинские исследования на его денежки. Даже наивному профессору было нетрудно догадаться: неспроста эти генералы заняли плацдарм для научного форума на уютном пляже в Карибском море, где так уместно валяться на песочке с лейтенантками, сержантками и вольнонаемными секретаршами. Да и кто из нас, скажите на милость, бросил бы дела в лабораториях и потащился в суету и духоту Вашингтона, где все уже бывали по много раз?[11] А так - можно взять с собой жен и детей и устроить им маленький отпуск, по большей части - за счет налогоплательшиков[12].

 

Обидно, но Ирка поехать не смогла, так что романтического отпуска на океане не получилось. Впрочем, оба дня на острове лили тропические дожди с перерывами на обед. Влажность такая, что все прилипает ко всему, и в шортах тоже[13]. В зале заседаний - холод ледяной, на улице - жара, в номере кондиционер шумит, как танк на холостом ходу, а дышать все равно нечем... Приоткрыл дверь на балкон – тут же комар - залетел, зажужжал, зараза, и напился-таки российской кровушки, паразит.

 

Да, пришлось проливать кровь. Дело военное, приказ есть приказ. Кроме шуток: получил вполне официальную телегу от какого-то генерала: дорогой профессор, настоящим вам предписано явиться в такое-то время в расположение отеля “Карибский Хилтон” в столице Пуэрто-Рико, городе Сан-Хуан... На бланке, со всеми военными печатями и причиндалами, с лысым орлом со стрелами в лапах.[14]

 

Поскольку зашла речь о Пентагоне и его порядках, не удержусь – потешу желчь. В США вообще бюрократии столько, что россиянам и не снилось, а уж в Пентагоне – ну, просто караул, братцы. Сколько мне пришлось заполнить разных бумаг, анкет, вопросников, циркуляров! В довершение ко всему, надо было пройти (слово “изучить” или даже “прочитать” здесь никак не годится) специальный курс в интернете, который можно представить примерно так: “Что делать, чтобы на вас не напали (и как быть уж если напали) террористы во время путешествия.” Инструкции, многословные и преимущественно идиотские, сводились в основном к совету не соваться, а лучше - лечь и закрыть глаза. Стало совсем понятно, почему у нас такие большие налоги и на какую фигню они тратятся. Подумать только, какая армия бюрократов и крючкотворов прилепилась к американской армии, не оставляя ей никаких шансов на успех в военных действиях. Эх, сюда бы Александра Васильевича Суворова, или Бонапарта, или хотя бы Василия Ивановича с Петькой – они бы мигом ушли в отставку этих чернильных генералов.

 

Пуэрто-Рико – один из островов Карибского архипелага, прикрывающего Мексиканский залив от Атлантики цепочкой точек, тире и запятых. К этим то островам (точнее – к Кубе, на которой доживает свой долгий век любимец моего детства), а вовсе не к Америке, и прибились изрядно потрепаные скорлупки  Колумба после четырех месяцев изнурительной болтанки в океане. “Тоска пустая, изнеможение стихий, Колумб листает сентиментальные стихи...”[15] Никогда мне не понять – как, из каких глубин подсознания рождаются песни. Точнее, рождались. Ну, не будем о грустном.

 

Открытие великого генуэзца[16] положило начало четырем столетиям испанского владычества. Острова служили базами для флота, производили сахарный тростник, рабов и прочую колониальную продукцию. Чуть среди прочих не забыл – конечно, сигары и ром![17] Коллеги постарше помнят, как в семидесятые, стараниями уже упомянутого бородатого кубинца (не знаю, как вы, а я только Гагарина любил больше, чем Фиделя) в Москве появились бутылки кубинского “Havana-Club[18]”, с которым мы не знали что и делать: так пить - дрянь страшная, а как и с чем мешать – неведомо. Банановый ликер того же генезиса шел гораздо лучше. Очень упрощал процесс соблазнения женскаго полу. Наивное было время, неопытное. Настоящие кубинские сигары лежали в табачных ларьках и никто их не брал, а в Америке они – на вес золота. Не ценили мы своего счастья...  Давно это было... 

 

Впрочем, справедливости ради, признаем что испанское правление карибскими островами и вообще Америкой – дело еще более давнее. Архаичное, стало быть, дело, но в высшей степени назидательное: как можно огромное геополитическое преимущество обернуть во вред прогрессу своей державы и довести ее за три века  до безнадежного отставания от мировых конкурентов. Не я придумал: историки считают, что богатства Нового Света сослужили Испании недобрую службу. Раз в год вице-король снаряжал армаду каравелл, которая везла золото собранное (читай – награбленное) в Мексике и прочих испанских владениях из колоний в метрополию –в Толедо, в Эскуриал, в Мадрид, финансировать бесконечные войны с Францией и всей остальной Европой. За испанское наследство, надо полагать.

 

Куба, Гаити и Пуэрто-Рико служили естественной промежуточной стоянкой для королевских эскадр. Пресная вода, свежая еда, женщины по сходной цене (для третьей составляющей есть неплохая стихотворная замена с неприличной рифмой, но отлично попадающая в размер). Соседние острова поменьше предоставляли те же услуги разнообразным охотникам пограбить испанские галионы и каравеллы. “На шумный праздник пушек и клинка[19]” в Карибы поспешали пираты со всего света. Тут и частные лица, вроде Билли Бонса или благородного капитана Питера Блада (бывшый врач, что твой Чехов), и организованные буканьеры, работавшие на процент с английской или французской короной. Вспомнили? Стивенсон, Сабатини, Жюль Верн. О, сладость зимних каникул...

 

В память о добрых старых временах, в лавочках старого Сан-Хуана процветает всевозможная пиратская торговля: книги о пиратах, кривые ножи, настоящие и поддельные мушкетоны, шоколадные фигурки знаменитых пиратов и пираток. Ну, теперь-то вся эта пиратская бижутерия в Пуэрто-Рико - только милые игрушки. Настоящий бизнес сменил кортики на пулеметы и ушел из Карибского моря в Юго-Восточную Азию. Но в шестнадцатом, семнадцатом, да еще и в восемнадцатом веках тут, вокруг Пуэрто-Рико, происходили бесконечные драки испанцев с англичанами, французами и голландцами. В семнадцатом веке голландцы захватили Сан-Хуан и сожгли, натурально, дотла.

 

Испанцы после такого афронта решили: хватит. Согнали рабов и стали строить укрепления по самому передовому образцу, по канонам маршала Вобана, главного военного архитектора Франции, любимца короля-солнца. Строили с большим размахом,  по-испански основательно[20], так что закончили уже в девятнадцатом веке. Как раз к тому времени, когда флот и артиллерия изменились настолько, что величественная крепость Сан-Хуан, самое большое фортификационное сооружение Западного полушария, полностью потеряла военное значение. Такое вот неудачное вложение капитала в недвижимость. Так что, когда в 1898 году Соединенние Штаты решили прибрать к рукам остатки испанских колоний – Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины[21] – они сделали это с легкостью необычайной, не потеряв ни одного судна. Что-то мы проходили в школе по этому поводу – политика канонерских лодок, что-ли. Ну, для дяди Сэма это был один из многочисленных эпизодов. Он и сейчас себя так ведет. Захотел – отобрал.

 

Вот так остров Пуэрто-Рико, населенный потомками испанцев, индейцами, неграми и разнообразными мулатами, квартеронами и креолами, стал частью США. Частью странной: статуса штата остров не имеет. Пуэрториканцы могут въезжать, жить и работать в метрополии сколько им вздумается, виза не нужна. Деньги – доллары США, почтовые марки тоже американские. Компании и отели, разумеется, тоже. Американцы относятся к пуэрториканцам в спектре чувств от снисходительной жалости до саркастического пренебрежения. Местные относятся к американцам, как к ним относятся местные во всем мире - терпят, как противный и унизительный, но почти незаменимый способ хоть как-то сводить концы с концами.  

 

До конца сороковых годов губернатора Пуэрто-Рико назначал президент США. Теперь торжествует демократия, будь она здорова. Народ сам выбирает и главного дона - губернатора, и донов помельче, в ограны самоуправления. На редкость бестолкового и вороватого, судя по состоянию острова. Правда, ни президента, ни членов Конгресса страны местное население не избирает – все-таки не штат, а территория. Что, конечно, несправедливо, но, может, и неплохо для державы. Уж не знаю, как это получается, но угнетенные классы и меньшинства (впрочем, кроме сексуальных) постоянно ухитряются отдать свои довольно-таки многочисленные голоса в пользу самых вопиющих идиотов или сволочей, или сволочных идиотов. Которые потом с большим успехом гнобят эти угнетенные классы и меньшинства. Нынешний хозяйчик в Вашингтоне - наглядный тому пример[22].

 

Одним словом, бедная провинция. Экономика острова, кряхтя от напряжения, еле держится на трех китах – туризм, туризм и еще раз туризм. Тропические леса, говорящие попугаи (два какаду, сидящие в клетке посреди гостиничного фойе, постоянно матерились на каталанском или, может, на андалузском). Не совсем понятно, кому интересно, но в рекламках также фигурирует самый большой в мире радиотелескоп (помните – Джеймс Бонд, русская программистка Наташа, драка и стрельба из калашей в фокусе телескопа в тропиках?). Фрукты, сигары, кофе (местами очень неплохой), старый город, развалины фортов. Мулатки просто прохожие (заклинаю: ни слова Ирке!). Океан с его пляжами, яхтами, катерами, водными мотоциклами, парасолями, аквалангами, разноцветными рыбками. И вообще, природа - лошади, охота, рыбалка, тропические леса, пещеры, водопады.

 

Впрочем, ничего из этих чудес природы я не увидел. Кроме океана, купание в котором в моем случае было скорее для отметки в бортжурнале. В перерыве между докладами поплавал полчасика в бухте около отеля, художественно отгороженной от волн камнями, и ладушки, да тут как раз и дождик опять пошел. Я вообще не пляжный человек, даже на Лазурном Берегу лежание на песке отдам за поездку в горы или в город какой красивый (благо, их там немало). А уж соленые океанские волны (красиво, кто спорит) определенно предпочитаю созерцать с высоких крепостных стен.

 

Пусть Городницкий и Ким, дай им Бог здоровья, ныряют в океаны. Они горазды сочинять песенки про корабли и про уже упоминавшихся выше пиратов, которые, надо полагать, были люди малоприятные. Необразованные, с плохим характером, грязными руками и нечищенными зубами (ух, должно быть и дух стоял в ихнем кубрике!). Лично у меня подтянутые, интеллигентые моряки военного или пассажирского флота (белая кость, элита в любой стране) вызывают гораздо больше симпатии, чем романтические корсары, которые зарежут ни за понюшку табаку. Уж на что Стивенсон детский писатель, никаких натуралистических подробностей, но и у него эта братия выглядит отвратно. А послушать песни на слете КСП – так прямо хоть в объятья к этим пиратам бросайся...       

 

Морская тематика вообще характерна для авторской песни. Да чего там, шире бери – изобильно у нас с морскими песнями – и народными, и военными, и эстрадными. Я не в курсе, как морская тематика представлена в песнях других народов, может это феномен нашего национального характера. Песни о море - тема глобальная, почти как песни о любви. Но, раз уж назрел экскурс в жанр, то мы прямо сейчас скользнем по синей поверхности. “Боцман – я, ты будешь капитан”,[23] – поплыли.

 

Ну, допустим, Городницкий - исключение из правил. Не в том смысле, что мало написал про моря и корабли (совсем наоборот), а в том, что он – старый морской волк, человек романтической и легендарной судьбы. Стойко боролся с противным гебешником под парусами Крузенштерна[24], в Атлантиду нырял на батискафе, и вообще наследил в дружественных портах – на Гваделупе, в Сенегале, под Канадой (в смысле “Над Канадой”). Знает человек, о чем пишет. Саша Иванов тоже много плавал, генезис его песен - “Хандра”, “Восьмой Причал”, “Саша-Моряк” - явно основан на личном жизненном опыте.

 

Но, остальные-то, ведь сухопутные же крысы, как справедливо выразился Сухарев.  (Выразиться-то выразился, а сам туда-же: и про прекрасную волну, и про Чупу, и про самое синее море, и про белую лодью - волны катятся полого, и много еще чего, начнешь слушать - заслушаешься). У Вертинского тоже - океан, сиреневый туман, острова, старые капитаны. Даже свой прощальный ужин он устроил на берегу моря – “Прибой уныло плел по дну узоры пенных кружев”. Новелла Матвеева – явно комнатное существо (по фотографиям), а какие дивные сочинила песенки про море и корабли, и про такой большой ветер, и про капитанов без усов. Да все барды сочиняют про море. Ну, разве что у Кукина не припомню, а так – у Визбора, Высоцкого, Берковского, Кочеткова, Никитина, имя им легион – сотни, а то может быть и тысячи морских песен.

 

Оно и неудивительно. Поэзия любит море за его романтику, красоту, свободу, силу, переменчивость, за испытание любви разлукой и дружбы – опасностями. Недаром у Берковского так легко и естественно, широко и привольно зазвучали “Контрабандисты” Багрицкого: “Вот так бы и мне, в налетающей мгле усы раздувать, развалясь на корме...” Когда Никитин (или Медведенко, или Позен) поет про “...вдоль дюн, одна,  душа - несчастная гречанка[25]”, когда Галя Богдановская с Леной Лебедевой поют “Креветку” или “Море” Веры Матвеевой – всякий раз сладко щемит сердце[26].

 

Ну, а с другой стороны, поэты и барды – не дураки оттянуться, а где это получается лучше, чем на море: “В Коктебеле, в Коктебеле, в Черноморской колыбели...” - “море Черное, словно чаша вина...” - “Крым, Крым, что это такое...” - “Качай, меня море, море...” - “Ах это пиво, ах эти вина...” - “Мы купались в неглиже...” - “И море плещет на штиблеты, словно пиво...”, - “Откинув ленточки фартово, всю ночь гулали моряки...” - “Помнишь, это было у моря...”[27].

 

А Щербаков? У него в добром десятке песен (правда, и написал в избытке) море и корабль занимают центральное место на полотне, задавая и тональность и смысл опуса (...Ведь команду на судне этом... Баб-Эль-Мандебский пролив... Матросы спят, им горе не беда... А в море плавают медузы... Ну, здравствуй, Бог зыби...). А еще в десятках песен они проходят соучастниками (на рейде яхта реет миражом...) или просто упоминаются (был бы в пехоте он полковник и канонир на корабле). Прямо маринист какой-то: “Картина Репина – Девятый вал”[28]. Ну, разве только что Франция появляется в его песнях чаще.

 

Да и слуга покорный тоже грешен. Вопреки своей сухопутности и кабинетности (впрочем, по теории, что зачинается на этих страницах на примере Щербакова и Матвеевой, совсем даже и не вопреки), тоже, туда же: в десятке песен или море, или белый кораблик, или Колумб со своими каравеллами, или “Варяг” на дне морском. Лида Чебоксарова записала морскую песню, “Арго” – бесподобно! Как Женя Быков придумал этот трепещущий на ветру аккомпанимент – непостижимо.  Единственная загвоздка в том, что песня поется от лица мужчины и финал “Мчится Арго и не остановить!” исполняется в авторском варианте во всепобеждающем мажоре, а у Лиды - женский минор[29]. Ну, нас не убудет, у нас еще много неопубликованных произведений, в том числе и на морскую тематику.     

 

Одним словом, кого ни возьми - все норовят про корабли и океан. А что, извините за откровенность, океан? В смысле - искупаться, конечно. Так-то, в принципе, ясно, что великое явление природы, вне человеческих масштабов. А вот искупаться по-людски – нетушки, и даже и не в Тихом (назвал же кто-то! В него и пятку-то сунуть страшно), а в нашем, Атлантическом. Глаза щиплет, во рту бяка, пена в нос залезает, того и гляди об каменюку какую-нибудь шваркнет. Большая радость эти ваши океанские купания. Не то, что у нас, в средней полосе – зайдешь в озерцо или там в речушку, камышики тебя от любопытных глаз укроют, хочешь голяком – да на здоровье, и не засвербит нигде от этого самого “крутого посола”[30]. Тишина, благолепие, комфорт - хорошо пить чай в этакой прохладе... К чему привык с детства, то и мило.

 

Но - вернемся на Пуэрто-Рико, на наш воено-медицинский форум. Врать не буду: как только на второй день выглянуло солнце, я махнул рукой на военных и гражданских участников конференции, сменил цивильное на сандалии, шорты и футболку и пошел гулять в Сан-Хуан, в старый город. Пренебрег такси – обычно полагаюсь на ноги и инстинкты первооткрывателя.   Забегая вперед: опять-таки, врать не буду – тащиться обратно сил уже не было, сел, как миленький, в прохладный таксомотор. Но из отеля пошел пешкодралом, пока еще полный сил, по-над обрывом в океан.

 

Идти было миль пять, под палящим солнцем, покрываясь потоками праведного пота, уносящего из благодарного организма шлаки и придающего общность с коренным населением. Все пять миль - от нашей кучки отелей в курортной лагуне до старого города - лицо мое было покрыто потом, как у и всех, кто встречался мне по дороге. По дороге мимо автозаправок и лавочек, лачуг и многоквартирных домов, мимо Макдоналдса, пиццерии и безымянных столовок, неухоженных бейсбольных площадок и стадионов. Мимо старинного большого испанского монастыря с обшарпанными розовыми стенами, выбитыми окнами и прохудившейся крышей. Парой кварталов дальше – мимо еще более заброшенного дворца, смутно напомнившего королевский дворец в Мадриде. Все это было слева. Все это было мимо, потому что справа был океан. Описывать который не возьмусь – “для этой песни мне слов не хватит”[31].

 

Переступая через полусгнившие кокосы (бананов не попадалось), я дошагал до местого Капитолия – тоже порядочно обшарпанного, но, судя по количеству полиции, кое-как функционирующего. Кучка пикетчиков, демонстрантов и оратор с мегафоном исполняли перед цитаделью демократии старый анекдот про Фиделя[32]: “Империалисты клевещут, что мы умеем только петь и танцевать. Но это же неправда, народ Кубы?!” – “Да, это неправда, Фидель!” (Повторить раз пять, все более распевно, прищелкивая пальцами, ускоряя темп и начиная покачиваться). Судя по всему, достоинства местных ораторов определяются тем, сколько раз не охрипнув, он может повторить одну фразу, обычно слегка зарифмованную. К зачетным работам, вроде такой вот манифестации учителей (шоу проходило на нескольких площадках города) допускаются только те, кто держит строку минут двадцать, не меньше. Это вам не наши безголосые барды. Правда, некоторые ораторы прибегают к поддержке нестройного вокала женских дуэтов и трио.

 

К счастью, скоро современность с ее криками и социальными проблемами скрылась за поворотом стены форта, гостеприимно (за трояк) распахнувшим свои ворота всем жаждущим туристких ощущений. Толстенные стены, туннели, пушки, эскарпы и контрэскарпы, башенки, нависшие над пропастью, в которой шумит океан. Туристов немного, экспонатов в огромных залах еще меньше. В Пенсильвании в любом домике старше трехсот лет – музей, набитый реликвиями и предметами искусства. Здесь – беднота и пустота. Либо голые стены, либо чучела корсаров и конкистадоров, либо грубо сколоченные солдатские лавки, правдиво изображающие суровый быт испанского гарнизона. Зато благодушный служитель разрешает детишкам и девушкам играть старинным мушкетом. Одна девушка уступила мне мушкет – тяжелый! Я прицелился в небо, не хуже заправского фузилера.

 

Крепость Сан-Хуан была так велика (куда больше Кремля), что объединяла целую сложную систему фортов, охранявших остров и устье бухты. По близко подошедшим судам пушки палили практически горизонтально, так, чтобы ядро отскакивало от воды и пробивало борт. Как это называлось в детстве – швырять плоский камушек и считать, сколько раз он отразится от воды - печь блинчики, что ли? Так вот попадет в твой корабль раскаленный чугунный блинчик – и вся забава. Насчет красиво – не знаю, спросите у Киммельфельда, что он в этом красивого увидал[33], а вот кроваво – это точно. Богатое гуманитарное воображение, усугубленное медицинским образованием, живо рисует отрованные части тела, черные струпья ожогов, как говорится – башка долой, кишки на улицу. Брр, увольте, уж лучше мы в бакалейной лавочке, с господами Бонасье, Гримо и Мушкетоном.

 

В дальнем форте нас застал тропический ливень. Еще две минуты назад жарило светило, но вот подул ветерок посильнее, потом еще сильнее, и вдруг все небо закрыла тьма и грохнуло. Я прятался в гулких пустых залах форта и пялился в черноту, в которой небо сливалось с океаном, разбавляя соленую воду пресной. Потом ливень перешел в просто дождь. Было ясно, что такси сюда не приезжают. Надо было или записываться в гарнизон, или шагать по лужам вслепую, сняв уже ненужные залитые водой очки и счастливо улыбаясь ощущению бытия вне времени и практически вне обстоятельств.

 

Не прерывая дождя, проглянуло солнце и стало очевидно, что мостовые старого Сан-Хуана выложены синим керамическим кирпичом, сверкающим, что твои топазы. Гостеприимный кабатчик жестом пригласил просохнуть и пропустить стаканчик красного с жареными кальмарами, что и было с удовольствием сделано. Очень хороший двойной эспрессо – крепкий, сладкий, душистый, с корочкой лимона и трубочкой корицы, восстановил жизненные силы.

 

Их хватило дойти до центра старого города, не заглядывая в сотни лавочек, пройти под странными старыми деревьями (вместо ствола – сплетение трубок, между которых снуют ящерицы, с веток свисают плотно закрученые зеленые косы в несколько метров длиной), зайти в небогатый собор, полюбоваться уютной тенистой площадью перед собором (будете в Сан-Хуане – посидите тут в тишине, рядом с симпатичными металлическими скульптурами в стиле Миро, не пожалеете) и прогуляться по городской набережной, зажатой между подножием крепостной стены и прибрежными камнями, на которых лежали кошки. Сотни диких кошек всевозможных мастей.

 

Казалось – после Рима трудно удивить автора кошками (“Рим, тут кошек – словно грязи[34]”…). Но этих было гораздо больше. И не были они похожи на римских кошек, свободных, но не таких уж обездоленных беспризорных Вечного Города, которым наплевать, что там происходит вокруг – складывают ли костер на Площади Цветов, или блондинка пронеслась на мотороллере,  или “республиканцы режут Цезаря[35]”.

 

Пуэрториканские кошки - худые, мелкие, костлявые, побитые, смотрели настороженно, но взгляда не отводили – может, подачку кинет, а может ногой пнет, кто его знает этого лысого, чего он сюда приперся, что смотрит так странно, что он бормочет себе под нос на тарабарском наречии – и не испанский, и не английский, язык сломаешь... Непонятно кошкам: дождь уже битый час, как кончился, вон –даже шерсть наша паршивая давно подсохла, а у этого типа глаза явно мокрые. Хотя может это просто очки так поблескивают, кто их знает, интеллигентов недобитых. Чего он тут делает на нашем острове – загадка.

 

Не знаю, кошки, не знаю... Может, совесть вы больную растревожили, может о прошлом напомнили, может будущее показалось на секунду и устрашило, а может (да и скорее всего) – просто ветрено. “Разве душу обяснишь...” Так, путешествую себе, сентиментально. Бреду, печаль свою сопровождая[36]. Кину вот в океан монетку помельче и – прощай, Пуэрто-Рико.