Владимир Музыкантов "Предисловие к эпилогу"

Глава пятая. Гитара (точнее, пианино).

 

Июнь-ноябрь 2007

 

На чем мы, бишь, остановились? Ах, да...

 

Шутка, конечно. Память еще не настолько усохла, чтобы амбрэ, придавшее яркую самобытность предыдущей странице, уже выветрилось из умудреной главы главы семейства автора сих витиеватых словес, предваряющих собой очередную главу нашего повествования, посвященную предмету настолько важному, возможно, главному для нашего героя, что неудивительно - почему оный предмет стал заглавным в этой главе, пятой по счету в оглавлении (не удержусь: каково?![1]).

 

Начнем издалека[2].

 

...Лет через пять после эмиграции с Арбата, году эдак в шестьдесят восьмом, в нашей квартире на Щукинской появилось пианино. Кажется, “Лира”. Не новое, врать не стану; подержанное. Из вторых, так сказать, рук. Впрочем, кто знает – сколько рук прохаживалось по его клавишам до их временного успокоения на нашей скромной жилплощади. Может, прежние владельцы игрывали в четыре руки, как в минуту душевной невзгоды прикасались стариковскими пальцами к печальным бемолям Шопена трогательный профессор Полежаев и его преданная, добрая и тактичная профессорша в любимом фильме детства “Депутат Балтики”[3].

 

Я не ставлю себе целью описание быта моих детских лет, но, право слово -пианино мало кого могло удивить в те годы в Москве или, скажем, в Ленинграде. Чай, не Роллс-Ройс, не радиотелефон и не смит-вессон. Громоздкие, угловатые деревянные чудища вороной масти (реже попадались гнедые или соловые, сиречь золотисто-рыжие особи) с завораживающими детский взгляд золотыми педалями, занимали бесценные квадратные метры (примерно - метра полтора) во многих домах. Благосостояние столичного населения заметно выросло в шестидесятые годы, и пианино вошло в моду, почти как портрет бородатого Хемингуэя в том социальном слое, который триста лет назад называли третьим сословием, в позапрошлом веке (по привычке сначала написал “прошлом” - увы...) величали мещанством, во время описываемых событий определяли снисходительным советским бюрократизмом “научно-техническая интеллигенция”, а в нынешнюю динамичную эпоху позиционируют как “средний класс”[4].

 

Кроме шуток – благосостояние росло, народ передвигался из коммуналок (а также общаг, бараков и шатровых палаток) в отдельные квартиры, в которых телевизор и холодильник встречались практически повсеместно и воспринимались совершено естественно. Автомобилей в семьях третьего сословия не водилось – чего не было, того не было, не Америка. А пианины – пожалуйста. Не то, что в той же Америке, где, говорят, в каждой семье – по два лимузина, а  вот пианин в домах что-то не видно. Заметно обгоняем мы эти самые штаты по культурке, тут артист Визбор правильно заметил насчет области балета, да и с ракетами у нас тоже все в полном в порядке. Никита, конечно, был мудак, и целлюлозный завод на Байкале – вредительство, и медалями к пятидесятилетию наградили всяких проходимцев, но в целом – грех жаловаться, друзья мои, жизнь налаживается[5].    

 

Так или иначе (и, скорее всего, безо всякой явной социальной подоплеки, на которую мы так бесстрашно намекнули выше), пианино стало если уж и не широко распостраненным, но и не таким уж редким предметом мебели в приличных городских квартирах. Вроде белого польского блока с эмблемой Варшавы (русалка с мечом и круглыми голыми сиськами, различимыми сквозь филателистическую лупу в вожделенных и все-таки недостаточных подробностях), красовавшегося на почетном месте во многих кляссерах и даже доступного к обмену, да вот хоть и на эту серию “Олимпада в Инсбруке” или на полный комплект цветных гедееровских номиналов с лысым очкариком Ульбрихтом, как две капли из носа похожим на своего неудачливого преемника геноссе Хонекера. Будучи одновременно почти что порнографией и иностранным блоком, польская марка с русалкой довольно высоко котировалась у шестикласников, хотя, конечно, не подымалась до ранга колоний и по-настоящему редких марок, вроде двойного профильного портрета Гитлера и Муссолини, исполненного в псевдо-античном стиле камеи Гонзаго на коричневом североафриканском параллепипеде с загадочным спецгашением, который, может и был то один на всю школу, а то и район[6].   

 

Марки, книжки, шпоночный пистолет на резинках и солдатики, разумеется, гораздо интереснее и важнее, чем пианино. И уж конечно, важнее, чем эти занудные домашние задания, которыми надо заниматься после школы, как будто там из тебя уже не выпили все жизненные соки, до полного изнеможения и истощения всех сил - и моральных, и физических. Неплохая фраза, кстати; надо бы записать, может пригодиться в штабе - для заметки в “Юный Ворошиловец”, или для новогоднего спектакля, или просто так в разговоре употребить, мимоходом... Экспромтов на все случаи не напасешься, это Некрасов сорит ими направо и налево, а у Щербинчика целая толстая записная книжка с полуфабрикатами... а мне все лень чернил в ручку набрать! А тут еще, как назло, звонят в дверь – какой то дядька  в синем халате... настройщик какой-то, что мне с ним делать-то, ну, да слава богу, вот и мамуля с работы пришла, вот уже опять быт - не наша забота, можно вернуться с грешной земли в наши импереи и погрузиться в размышления о сравнительной ценности польского блока и много чего еще.

 

Пианино радовалось приходу настройщика и оживало под его умелыми пальцами. Закончив подтягивать бесчисленные струны, спрятанные за съемной передней стенкой инструмента, старик еще несколько минут небрежно перебирал клавиши и получалась настоящая музыка – совсем, как в радио или на пластинке. Даже лучше, потому что музыка настройщика была совсем живая, нежданная, и могла кончится в любое мгновение, и рождалась она не в глубинах телевизора или иного электронного прибора, а прямо вот тут, в непосредственном присутствии, почти при твоем непреднамеренном соучастии. Уж точно – сопереживании.

 

Надеюсь, вы тоже отмечали особое обаяние живой, случайной музыки, милой сердцу со всеми ее погрешностями. Встречи с ней особенно отогревают душу и потому западают в память: беззвестный гитарист играет “Воспоминания об Альгамбре” Таррега на ступенях парка Гауди в Барселоне, девушки с бандурой поют украинские песни в густоте Антибской ночи, некий объемистый господин, с бокалом вина в театрально протянутой руке и салфеткой заткнутой за воротник, снискает овацию за внезапную громкую неаполитанскую руладу на заполненной людьми и ресторанными столиками улице в веселом районе Манхеттена, который так и называется – “Маленькая Италия”. Впрочем, эти воспоминания неотделимы от счастливой и беззаботной атмосферы, создаваемой друзьями, вкусной едой, хорошим вином, красивой местностью и необычной обстановкой - во время отдыха или даже отпуска, чему уж тут удивляться*.

 

Но дело не только в совпадении живой музыки с настроением. Не знаю, как вам, а мне милее услышать любимое произведение по радио, чем поставить диск в проигрыватель. И не надо все объяснять исключительно ленью. Да, конечно, это приятно, что не надо так вот прямо бросать все дела, вставать с дивана, одевать тапочки, идти выбирать диск на полке, а их вон сколько, пока названия прочтешь - глаза заболят... а тут еще самые любимые диски знакомые растащили... или не знакомые, а сам на работу отнес... или в машину положил... да вот уже как-то и расхотелось эту вашу музыку слушать. Дело все-таки не в том, что рождение случайной музыки не требует от слушателя никаких усилий. Спонтанность, вот что главное. Выбирая произведение, ты невольно вспоминаешь его звучание и окраску, предощущаешь его эффект, а предощущение вредит ощущению. Случайная музыка - это непредсказуемость и свобода. Как сама любовь.

 

В девяносто первом году я в первый раз попал в Америку - на конференцию. В первую же ночь после прилета оказался ночью на Бродвее. Не мог усидеть в четырех стенах, адреналин гнал меня на улицу, вот я и бродил в одиночестве, платонически вкушал огни большого города - машины, магазины, небоскребы, прохожие, ресторанчики, конные полицейские. Зайдя за поворот на площади Колумба (как я теперь понимаю - невдалеке от Линкольн-центра и Метрополитен Оперы), я неожиданно столкнулся с открытым белым роялем, стоящим прямо на тротуаре и извергающим волны звуков, накрывших меня с головой. За клавиатурой сидел пожилой мужчина - черный смокинг, белый шарф - и играл неизвестную мне дивно красивую музыку. Представляете остроту ощущений: первая ночь в Америке и вдруг - белый рояль на Бродвее!

 

Рояль недаром так называется - королевский предмет, ничего не скажешь. В доме у наших друзей Гутманов есть небольшой зал (метров тридцать?), в котором мы часто справляем Новый Год и поем самодельные куплеты. В зале царствует рояль, он привлекает всеобщее внимание, даже огромный камин удостаивается только второго взгляда. Как поют наши филадельфийские Три Лысых Тенора: “У Бори с Милой мало места в доме, лишь рояль концертный притулился в зале...”[7]

 

Несколько лет назад на осеннем слете КСП восточного побережья случилась непогода – дождь, холод, слякоть, состояние мерзопакостное. Обычно хозяин слета Волик как-то договаривается с небесной канцелярией, но иногда даже у него случаются обсдачи. Уже в пятницу, когда мы приехали на поляну, под ногами было месиво. Барды и поклонники робко ютились под протекающими навесами и без особого энтузиазма пили у кого что было. Жены наши и в хорошую то погоду ездят на слет скорее в роли декабристок, а в подобных обстоятельствах разговоры о бегстве начались по приезде. Ночь пятницы прошла в пассивной борьбе со стихией - путем одевания новых слоев одежды и поглощения спиртного. В субботу наша команда во главе в Книжником и Пилей дала слабину (или собрала волю в кулак? Складывать палатки и вещи под дождем было отвратительно) и удрала из леса, сопровождаемая неодобрительными взглядами завзятых туристов. Приведя себя в порядок, собрались у Гутманов - доедать заготовленную провизию в тепле и уюте. После ужина, дезертировавший с нами с бардовского фронта Ленька Позен сел за рояль и играл всю ночь напролет, вызвав необычайный эмоциональный подъем у несостоявшихся слетунов. Получилось не хуже, чем на слете, и уж точно – по другому; может и должно нам быть стыдно за малодушное бегство от походных гитар к столичному роялю, да вот не стыдно[8].      

 

Забегая вперед: несмотря на абсолютную власть гитары, жанр бардовской песни не избежал влияния черно-белых клавиш. Начать с того, что Вертинский, предтеча и своего рода эталон, пел под аккомпанимент рояля, как и большинство эстрадных певцов прошлого века. Клавдия Шульженко пела “Синий платочек” и “Вальс о вальсе”, царственно облокотившись на рояль. Имена аккомпаниаторов помнили только знатоки. “У рояля – то же, что и было”, презрительно объявлял неподражаемым голосом Зиновия Гердта ведущий “Необыкновенного концерта” в театре Образцова.

 

Ну, и уж совсем в нашем огороде: пусть ревнители чистоты жанра, адепты КСП и фанаты расстроеной трехаккордной туристской гитары бросят в нас камень, но согласитесь, коллеги - совсем нетрудно представить клавишный аккомпанимент для многих наших песен. Вальсовые три четверти удобны не только для ног, но и для пения. Помните: “Снег, снег, снег, снег, снег на палатки ложится...” (довольно типично для отечественой песни военных и послевоенных лет – простой ритм, многочисленные повторы слов в припевах; прочитав пару раз эту строчку глазами, не сразу и припомнишь значение слова “снег”). Но не вальсом единым... Возможно, потому, что не владея гитарой (до сих пор! позор джунглям!), Городницкий сочиняет песни по слуху и, следовательно, не ограничен дилетантским гитарным треньканьем, многие его песни хорошо звучат и в клавишном сопровождении. У Окуджавы гитара абсолютно органична, как у гусара или цыгана. И все-таки хорошие пианисты доносят прелесть его песен. Ну, и наконец, некоторые барды просто творили на пианино, вопреки всем традициям. Коллеги постарше помнят, что свои ранние песни Вадим Егоров сочинял и исполнял на пианино. Это было очень необычно в бардовской среде, но воспринималось вполне естественно в его романтичных элегиях, в первую очередь - медлительных, томительных, изумительных “Дождях”[9].

 

Да и в самих бардовских песнях изредка упоминались звуки клавиш. Не знаю авторства, но песенка про свечи и, притаившийся за окном снег и туман, неизвестно из-за чего вдруг поссорившийся с дождем, входила в десятку хитов популярности в штабе - “И мы садимся за рояль, снимаем с клавиш эвуаль и зажигаем свечи...” Или вот это, уже из поздних семидесятых: “Из дальнего окна доносится рояль...” В действительности рояли стоили так дорого и занимали так много места, что даже в музыкальных магазинах встречались отнюдь не чаще, чем упомянутая эфиопская беззубцовка с главарями фашизма - в школьных кляссерах. Но пианино и впрямь доносилось. То есть, как и в случае рояля в песне Дольского, доносились звуки пианино, конечно, а не сам предмет, весьма увесистый и врядли способный доставить эстетическое наслаждение, донесшись до чьего бы то ни было уха. К примеру, из дальнего окна на пятом этаже. Тут и от рояля-то мало что останется, что уж говорить о слушателе-меломане. В наших песнях таких перлов – пруд пруди.

 

На самом-то деле, клавишные инструменты почему-то редко упоминаются в бардовских песнях. Даже серьезное усилие памяти и неформальный опрос близких выявил лишь пару-другую примеров, преимущественно у того же Щербакова – “То здесь, то там гремит рояль, гудит виолончель”, “Лишенный слуха сел за рояль” и дивный клавишник-виртуоз в “Удачном дне” (почему-то наигрывающий мотивчик из “Похорон марионетки” Шарля Гуно), да еще смешной номер про фортепьяно у Гоши Васильева: “В педалях вся его душа, на них жимнешь разок – и ша”. Не вспомнил ни одной песни с упоминанием пианино или рояля у Окуджавы. Зато песен про флейту у этого автора и вообще в нашем жанре – хоть отбавляй[10].

 

Ирка предложила интересное объяснение: популярность музыкальных инструментов в бардовской песне пропорциональна степени интимности музыкального акта. Действительно, гитару мы обнимаем, флейту целуем, а что мы делаем с пианино? Так, легкий массаж кончиками пальцев, без особой эротической подоплеки... Правда, шарманка, весьма популярная в бардовской песне, как-то не вполне укладывается в эту смелую гипотезу. Если только не позволить нашей испорченной фантазии увидеть в невинном возвратно-поступательном движении руки, вращающей рукоятку шарманки в области подбрюшия, аналогию с общеизвестным сольным сексуальным процессом.

 

Даже такому профану, как я, понятно: пианино более мощный музыкальный инструмент, чем гитара. Не зря деньги плачены, как каждый раз говаривал тот же Женька Некрасов, откупоривая дефицитную банку рижских шпрот. У фортепьяно и нотный диапазон намного шире (на сколько-то там полных и неполных октав), и качество звука несравненно лучше (в терминах Дениски из рассказов Драгунского – громче), и техника звукоизвлечения гораздо богаче. Ведь гитарист извлекает каждую нотку двумя пальцами обоих рук, а у пианиста все десять пальцев пляшут по клавиатуре, да еще и обе ноги жмут на педали. Мы даже и не говорим о старорежимной игре в четыре руки, в стиле профессора Полежаева[11].

 

И все же, несмотря на все эти преимущества пианино, наш инструмент – гитара. Конечно, разница в цене и относительная доступность ширпотребовских гитарок Шиховской фабрики в розничной торговле – важные факторы гитарной популярности. Так же, как и портативность: “Пианино не потащишь на плечах, чтоб играть среди тропических болот”, как справедливо заметил Рэдьярд Киплинг в стихотворении о дружественном струнном инструменте, которое так и называлось - “Баллада о банджо”. Чудесный фильм начала девяностых годов “Пианино”, с Гарри Кайтелом в роли новозелландского поселенца  позапрошлого века, наглядно  показывает какие сложности и неприятности могут произрасти из вполне невинной и, на первый взгляд, даже передовой для своего времени, попытки привезти пианино в дикие джунгли Океании. Если не изменяет память, главная героиня чуть было не лишилась жизни через свою любовь к громоздкому и плохо плавающему инструменту. 

 

Опять же, для пения под гитару не обязателен хорошо поставленный голос (секрет успеха прост: тихо поешь – играй похуже). Барды ведь в большинстве не блещут голосовыми данными. В нашем жанре даже у таких мастеров вокала, как Никитин или Мищуки глотки не такие мощные, как у Юрия Штоколова, так что гитара (которой они-то владеют искусно) создает самый верный аккомпанимент. Поди-ка переори пианино, если ты не Камбурова, Иващенко, Чебоксарова или Фролова. Разумеется, речь идет о живом исполнении на сцене. Студийные записи и электронные трюки, которые делают глубоким и громким даже такой плоский и слабый голос, как не будем указывать пальцем у кого, в счет не идут.

 

Ну, и демократичность аккомпанимента, наконец. На гитаре действительно можно бренькать даже на пресловутых трех аккордах - чесом Высоцкого, умцой-умцой Берковского, переборчиком Окуджавы, похлопыванием по струнам ладонью Оли Чикиной - все сойдет для нашего непритязательного слушателя. А кто станет слушать слушать такую примитивную музыку на пианино? Разве что в исполнении Юры Книжника, повинуясь нежной дружеской любви и в знак признания его заслуг перед отечественной культурой в Америке...

 

И ведь вот что интересно. В отличие от человеческого голоса, аккордеона, флейты, органа, скрипки или, скажем, виолончели, гитара - инструмент не кантиленный, то есть неспособный пропеть мелодию без разрыва между нотами. Понимаю, что эти косноязычные мудрствования смешны музыкально грамотным коллегам, но не удержусь: в кантиленных инструментах протяжную мелодию ведет либо дыхание, либо смычок (как мне кажется). В отличие от них, пианино играет отдельными звуками (жимнул клавишу – нота!), но они могут звучать совместно, что помогает создать иллюзию плавного перехода от одной ноты к другой (главное – не забывать про педали). Бедная гитара лишена даже этой возможности – каждая новая нота безжалостно обрывает предыдущюю, взятую на той же струне. Так что одновременно могут звучать только шесть нот. Что тоже не совсем так, ибо у большинства гитаристов только пять пальцев на правой руке. Так что слитную мелодию гитара петь не может. Даже тремоло, доступное мастерам, ведет мелодию быстрым чередованием нот.

 

И вместе с тем - трудно придумать более подходящий тембр, громкость и вибрацию звука для сопровождения голоса в песне. И мужского, и женского, и на русском языке, и на английском. Попробуйте спеть в сопровождении скрипки, или того же кларнета. Очень трудно провести свою партию поверх громкой и ясной мелодии инструмента и не проиграть в сравнении. Для этого надо родиться в Италии, с именем Люччано и фамилией Паваротти. А гитарные струны - хоть перебором трогай, хоть боем бей - не только не мешают, а помогают голосу, сопровождают его, обозначают опорные ноты и гармонии, одним словом создают музыкальную среду, в которой, как сыр в масле из сказки Ершова, купается голос певца. Лучше - певуньи, конечно. Еще лучше - если она владеет гитарой, как Лена Лебедева, Лена Фролова или Екатерина Болдырева. Или если это Камбурова или Чебоксарова в сопровождении их виртуозных гитаристов. Такой вот музыкальный парадокс, на наш дилетантский взгляд (точнее, слух).         

 

Но вернемся в шестидесятые, в нашу квартиру на первом этаже, где наше пианино отдавалось в натруженные руки пожилого настройщика и благодарно пело свои немудреные мелодии. Не знаю, требуется ли формальное музыкальное образование настройщикам, подозреваю, что нет. И все-таки играл он здорово и, даже когда мама просила его поиграть, чувствовалось, что делает он это совсем не напоказ, а для души. Никакого сравнения с энергичным клацаньем по клавишам на уроке пения в актовом зале школы, где училка безуспешно вдалбливала в наши невнимательные уши бессмертные шедевры Дмитрия Кабалевского и прочих птенцов Эвтерпы, музы флейты и песен[12].

Судя по звукам, в самое неподходящее время доносившихся из-за наших стен и потолков, особенно у бабушки, в тонкостенной академической хрущевке (воспользовавшись собственным клише из предыдущей главы: дом с повышенной интеллигентностью и пониженой звукоизоляцией), в других домах фортепьяны не простаивали без дела. Обитатели этих домов могли часами извлекать зубодробительные гаммы и с олимпийским упорством многократно повторять один и тот же пассаж, обычно с теми же ошибками. Подозреваю, что многим соотечественникам эпохи раннего развитого социализма приходилось претерпевать немалые мучения, дабы соседские отпрыски могли возрадовать своих стариков несмелыми звуками из творений Петра Ильича, Людвига Ваныча или Вольфганга Амадеича, обычно при стечении гостей.

 

Никаких статистических данных по этому вопросу в нашем распоряжении нет, но сердце подсказывает, что в большинстве семейств клавишная повинность выпадала на долю юных представительниц слабого пола. Многие девчонки в штабе ходили в музыкальную школу и даже получали соответствующие дипломы, только вот немногие из них играли просто так, не для урока или экзамена. Да что далеко ходить – моя Ирка, которая тоже прошла полный курс гамм, этюдов и сольфеджио и получила декоративный диплом пианистки, уже много лет и не прикасалась к пианино. Сразу по окончании музыкальной школы ушла в отставку и подалась в математики.

 

Мальчишек реже отдавали в эту каторгу, но, вероятно, на них возлагали более далеко идущие и честолюбивые надежды, чем достижение спокойной и располагающей к удачному браку жизни учительницы музыки. Возможно, поэтому среди моих знакомых, готовых сыграть в компании на пианино (и не только в карты, господа гусары) гораздо больше мужчин. Даже если после музыкальной школы они устремились в математику, как Антон Карнаух, а не в консерваторию, как Леня Позен. Впрочем, не будем забывать, что господа гусары в массе своей гораздо менее стеснительны чем дамы. Тот же пресловутый Книжник при первой же возможности начинает бренькать по слуху все, что ни попроси - ну, не Баха, конечно, или Бетховена там, боже упаси, а вот Агутина, или Макаревича, или Таривердиева – за милую душу, иногда даже почти узнаваемо. Должно быть, добрая бабушка не только кормила маленького Юрика вкусными котлетами, но и усаживала его за пианино. Как бы то ни было, в других домах, действительно, не только настройщики открывали крышку над клавишами[13].

 

В нашем доме черный предмет мебели с золотой надписью “Лира” в течение многих лет использовался в основном как панорамная подставка для подсвечников, вазочек и шкатулок (верхний ярус) и фотографий и писем (нижний ярус). В одной из предыдущих глав мы уже объяснились: музыкальными талантами в семье Музыкантовых никто не блистал, в особенности старшая сестра автора. Теперь, в ретроспективе, сопоставив свою нынешнюю любовь к классической музыке, творческое наследие из полутора сотен песен и обрывочные воспоминания в беседах за чаем между мамой и старшим поколением, пожалуй, можно догадаться, для кого было приобретено пианино[14].

 

Увы, напрасно. Уж не знаю - почему, но пианино, и вообще музыка как таковая, не вызвали живого отклика у десятилетнего ленивца с неопределенными интересами. О музыкальной школе на семейном совете почему-то речи не было. Предпочтение было сразу отдано занятиям с  индивидуальными учителями. Сильно подозреваю, что бабуля считала, что эффективность обучения пропорциональна бюджетным вложениям. Вообще, как я теперь задним числом понимаю, в отличие от нашего беспартийного коммуниста деда, бабуля всю жизнь слегка скучала по капитализму. Подсознательно, разумеется, без конкретных мыслей о реставрации, которая в ту пору казалась невозможна. Она мало интересовалась общественой жизнью державы, предпочитая беседу о сравнительных достоинствах сортов Абрау-Дюрсо и пломбира (в сопровождение их дегустации) дискуссиям об освоении космоса, новом пятилетнем плане или о веяниях в Минздраве, Академии или Наркомпросе. Умница дед, несмотря на весь свой энтузиазм и интерес, никогда подобных разговоров с бабушкой и не заводил. Светлые идеи коммунизма и отвращение к собственности не свойственны женщинам. В этой нехитрой максиме сплавлены и воспоминания о бабушке, и личный опыт семейной жизни автора, и нравы подсмотренные в других семьях, и познания почерпнутые из литературы[15].

 

Как и с  колхозным аграрным хозяйством, в случае пианино затратный финансовый подход не сработал. За несколько месяцев у меня сменилось две учительницы музыки, приходивших раз в неделю для полуторачасового урока, включавшего чаепитие. Увы, обе не использовали подвернувшийся им шанс обессмертить свое имя, подарив миру нового юного виртуоза. Первая (кажется, Катя; кажется, дальняя родственница) с искренним пылом пыталась заразить меня любовью к музыке. Увы, это ей не удалось. Сказалась недозрелость десятилетнего мальчика. Будь я лет на десять постарше - занятия с двадцатилетней  гнесинкой дали бы хоть какой-то результат. Вторая учительница была постарше и не слишком горела пламенем педагогики. По негласному соглашению с учеником, она налегала на чай с овсяным печеньем, вместо того, чтобы обучить его святой музыке и придать перстам сухую беглость[16].

 

Все было тщетно. К нотной грамоте у меня, по всей видимости, идиосинкразия, так что немногие этюды и пьески для первого класса, до которых мы дошли с моими учительницами, вроде “Неаполитанской песенки” Чайковского, я играл по слуху. Видать, по поводу этой стороны моих талантов семейный синклит не ошибся. К сожалению, все остальные составляющие музыкального призвания, включая силу пальцев и размер кисти, равно как стремление к успеху, сосредоточенность и усидчивость, отсутствовали напрочь, поэтому в промежутках между приходом преподавателей пианино не открывалось. Все как то не до него было. Надо отдать должное мамочке: через полгода занятия прекратились. 

 

Вот так наше пианино превратилось в предмет мебели, даже более молчаливый, чем скрипучие стулья и дребезжащий посудой буфет, а слуга покорный лишился (точнее, не обрел) способности сыграть на клавишах даже собственные опусы, не говоря уже о произведениях настоящих композиторов. Неудивительно, что грусть и зависть примешиваются к моему несказаному удовольствию в те блаженные минуты, когда Леня Позен или Антон Карнаух вдруг садятся за рояль, снимают с клавиш эвуаль и наполняют помещение благородными звуками, отдаленно напоминающими мелодии моих песен и не требующими слов[17].     

 

Теперь-то я люблю голоса многих инструментов – и соло, и в оркестрах, и все же звуки клавиш вызывают особый отклик в моей душе. Пример тому – джаз, жанр для меня все еще новый и мало знакомый. Глебася, который несколько лет назад по стопам Книжника перебрался жить в центр Филадельфии, повадился посещать многочисленные джазовые бары, которые с недавних пор расплодились в нашем городе братской любви. Справедливости ради признаем, что в позыве этого меломана прошвырнуться пару кварталов до “Занзибар-Блюз” любовь к джазу держит уверенное третье место, после любви к выпивке и желания выйти из дома (Глебася, о котором много будет сказано ниже - архитектор компьютерных микропроцессоров и работает на дому, в халате). Пару раз мы с Иркой присоединялись к его джазовым походам и не могу сказать, что остались в восторге: за редким исключением все эти трубы, кларнеты и даже саксофоны звучали слишком громко и слегка однообразно, а гитарные пассажи чересчур напоминали тренировку или, скорее, соревнование в виртуозной технике без явной мелодической канвы и эмоциональной окраски. То ли дело негромкий, тактичный, интиллегентный клавишный джаз Жака Люсьера на темы Барокко - Бах, Вивальди, Телеман. Доброе старое пианино...

 

Да, коллеги, уже не один десяток лет терзают меня горькие сожаления о безвозвратно упущенном шансе приобщиться к музыкальной культуре и обрести способность сесть за клавиатуру в душевную минуту. Сыграть ноктюрн Шопена, или песню про иволгу, совсем как учитель истории в любимейшем фильме юности “Доживем до понедельника”. Или “Одинокого странника” Грига, перекрещенного в этом фильме в одинокого пешехода стервозной учительницей русского языка - обиженной, ревнующей к юной большеглазой англичанке и тайно влюбленной в строгого интеллигентного красавца. Илья Семенович Мельников в исполнении Вячеслава Тихонова олицетворил понятие полузабытого слова “достоинство”. После этого фильма в Тихонова только ленивая не влюбилась. Как в Печерникову - только слепой[18].

 

Фортепианное вступление, затянувшееся на целую главу и завершившееся тридцатикопеечным набором открыток из серии “Актеры советского кино” (были еще и импортные аналоги, с Жаном Марэ, Жераром Филиппом и Барбарой Брыльской), преследовало одну цель -  вспомнить как же это так получилось, что в районный пионерский штаб наш юный герой попал совершенно не отягощенный музыкальной подготовкой (и физкультурной, к сожалению, тоже). Попал всерьез и надолго, после первой же поездки в лагерь пионерского актива в семидесятом (одна тысяча девятьсот, как в оном году любил уточнить соратник по штабу Лешка Федотов по кличке Падрэ[19]) .

 

Надо сказать, что мой дефицит музыкальной культуры не бросался в глаза в ЛПА. Пели мы а’капелла, преимущественно хором, и основное время уделяли занятиям с музыкой не связанным – играли в журналистику и военные игры, маршировали строем и ходили в недальние походы, где спали в палатках (в том числе и под дождем, какая гадость!) и готовили еду на костре. Совсем, как в книжках про интересные детские приключения, которые я читал на даче вкупе с перепечатками комиксов французских коммунистов про Пифа[20].   

 

Я даже и не припомню, была ли гитара в первом ЛПА. Кажется, не было. А вот что было дальше и как гитара стала главным предметом в моей жизни я помню. Но на это пороху опять не хватило... В другой раз докуем. Пойду-ка, возьму пару аккордов.