Владимир Музыкантов "Предисловие к эпилогу"

Запоздалое прудупреждение:

Кто бы ты не был, мой читатель,

не жди ничего от сего времяпрепровождения.

Главы будут редактироваться и дополняться,

так что перечитывание чревато сюрпризами.

Вот так мы и привыкнем: ты - ко мне, я - к тебе,

со временем надоев друг другу хуже горькой редьки,

как пожилые супруги. 

15-29 Апреля 2006

Вступление.

 

“Сбыча мечт” (как поет Дмитрий Киммельфельд[1]) сильно меняет жизнь. Как любой самодельный автор, всю жизнь я мечтал о том, что мои песни будут слушать и петь, что будут выпускаться диски и печататься критические (читай - хвалебные) статьи и вообще, слава найдет героя. Талантом и трудом Лиды Чебоксаровой и других замечательных артистов разнообразных жанров (включая театр, живопись и финансы), мечта начинает сбываться.

 

И вот уже доходят в мое американское далеко слухи о том, что, как говоривали опытные сотрудники органов советской власти, есть мнение: пора рассеять завесу тайны – кто такой Владимир Музыкантов? Даже если это мнение только самой Лиды и поклонников ее таланта – я стольким ей обязан, что не могу не согласиться. Пора явить миру истинное “Я” этого автора. Ну, тут мне и карты в руки.

 

Итак – “Мемуары Владимира Музыкантова”. Пишу их по той же причине, что и песни: даже если это никому, кроме меня не нужно, это нужно мне. Пишу без претензий на обьективность – ну как удержаться и не приукрасить себя, любимого. Пишу не обо всем. Моя жизнь в науке, моя личная жизнь и мои отношения с обществом - это немножко другая история.

 

Здесь речь в основном пойдет о песнях, о моих друзьях и знакомых в авторской песне и в КСП, о Барзовке[2] и о Американском клубе авторской песни, о моих учителях и пристрастиях в жанре и его провинциях. Но и ограничивать свое писательское либидо не собираюсь – ежели поведет в сторону, так тому и быть. Хотя бы и налево.

 

Я предвкушаю, как наполнится новым смыслом моя переполненная событиями и смыслами жизнь, как будут прыгать строчки в блокнот, в уютной электричке по дороге в университет, или на экран компьютера, вытесняя научные труды из моей ночной жизни. О, как это чудно – есть и повод и причина погрузиться в прозу, жанр, в котором вдохновение желательно, но вовсе не обязательно.

Совсем не так как в песне, прихотливой дочери спонтанности и непредсказуемости, которая приходит свыше - как нежданный подарок, как прозрение, как единый поток музыки и слов. Песню можно долго шливовать, но нельзя досочинять. Не то, что прозу, которой можно заниматься в час по чайной ложке - по полчаса в день, по дню в неделю, понемногу накапливая мысли и облекая их в слова, находя все новые и лучшие слова и мысли, мысли и слова, и все из ниоткуда, из себя, ни для кого, для себя – какая радость эта проза! Отныне проза - мой жанр.

 

Тем более, что в последние годы песни рождаются редко. Такое случалось и раньше: по два - три года я не писал песен и в середине восьмидесятых, и в середине девяностых. Вот как раз и опять середина. (Каких, кстати – первых, что-ли? Вы обращали внимание, конечно: как естественно произносятся восемьсот двенадцатый или девятьсот пятый год, или “август девятьсот четырнадцатого”. Но после двадцатых годов ссылка на век уходит из оборота – тридцать седьмой, сорок первый, шестидесятые. Живя меньше ста лет, мы отмеряем свою жизнь декадами из двух веков, не больше – отсюда и автоматизм сокращения. Время более отдаленное сжимается, теряет привычные ориентиры. Никто не скажет: “в восемьдесят шестом”, обсуждая, к примеру, Эль Греко – конец шестнадцатого века и все тут[3]. А вот для Гюго было абсолютно ясно, что девяносто третий год – это одна тысяча семьсот, так же как для нас с вами – одна тысяча девястьсот, вот лишние  тысячи (замучался их печатать) и отпадают).

 

Каждый раз, попадая в фазу затянувшейся песенной импотенции, я стараюсь найти естественное объяснение этой неприятности и обосновать его обратимость и даже пользу. С годами делать это все легче. Во первых, уже есть опыт неоднократного ренесанса - возвращения и расцвета творческого желания и потенции после уже, казалось бы, безвозвратного затухания этих приятных функций. Ну и острота потери бесит уже не так сильно как в молодые годы – и дел полно, и понаписано больше, чем достаточно (впору не новые писать, а старые записывать, да недосуг), и вообще с возрастом мы все становимся как то поспокойнее (ударение на “е”). Даже такие желчные и суетные персонажи, как наш лирический герой. 

 

“Намечающаяся декадная цикличность, коллега, позволяет говорить не о полном и необратимом климаксе, а скорее о временных периодах фригидности, динамически (и, вполне вероятно, причинно-следственно) сопряженных с периодами солнечной активности, флюктуациями биогравитационной константы “Сигма-Пю” Дункеля-Пенкеля[4] и курсом доллара на Лондонской бирже”. Так что не будем спешить объявлять о выходе в полный тираж, наполняя слезами очи юных поклонниц, а возьмемся за перо и возрадуемся тому, что словами можно играть и не в рифму и не в размер, что важна не форма, а содержание, а в нашем случае важно не то и не другое, важен процесс.   

 

Остаться наедине с собой – какое редкое блаженство! Можно писать воспоминания (есть, есть что вспомнить!), сочинять эссе на свободные темы (привет Монтеню) и не буду сопротивляться фантазии во имя исторической аккуратности (в конце концов, наш лирический герой это все-таки не вполне Владимир Музыкантов, как истово бы он не обнажался, да никто и не собирается). Разворошу страницы старых дневников и путевых заметок, коими заполнял самолетное время (один раз в полете попытался подсчитать - сколько раз в сумме облетел земной шар? Получилась весьма внушительная цифра).

 

Разворошу старые фотографии, вспомню старых друзей. Посвящу им главы, сноски и комментарии, сведу во времени на пространстве соседних страниц – вот и встретятся опять Андрей Крючков и Галя Богдановская, Миша Щербаков и Саша Медведенко, Дмитрий Сухарев и Лида Чебоксарова[5], Рома Кац и Алик Алабин, Леня Позен и Юра Книжник, Сережа Симонов и Виталик Степанов, Лена Лебедева и Женя Некрасов[6]... Возьму гитару, помурлыкаю их песни, и свои тоже – забытые, из запасников, не записанные на пленки, а там, глядишь, и новая песенка залетит на огонек.   

 

О, как я благодарен Чебоксаровой за этот сладкий, легкий и полный смысла труд! В который раз она спасает меня из творческого небытия, куда легко провалиться подчинившись любимому делу, или рутине забот, или лени, или излишествам всяким нехорошим (которые, как известно, ослабляют сопротивляемость организма фильтрующемуся вирусу ящура). Напишу о Лидке что-нибудь хорошее... впрочем, лучше потом, не сейчас, а то ей и ее поклонникам сразу станет неинтересно.

 

Раньше все уважающие себя личности писали мемуары. Это считалось нормальной частью житейской миссии - оставить свой отчет современникам и потомкам, близким и далеким (это уж кому как повезет). Хорошая традиция. Да и самому приятно будет потом перечесть. Впрочем, чего я объясняю – те, кто дочитали до этого места и не еще бросили, выглядят людьми достаточно интеллигентными, интересующимися и понимающими, не будем их обижать банальностями.    

 

Близится полувековой рубеж (ну, старик, это прямо из речи Брежнева на -надцатом съезде! И пусть. Эти штампы тоже из словаря моего лирического героя... потом зачеркну... или оставлю...  посмотрим!), пора подводить промежуточные итоги (похоже, зациклился на советских бюрократизмах. Но они еще цветочки в сравнении с бюрократизмами американскими), а не то все канет в склеротические узлы верхних полушарий (кажется, выскочил).

 

Но - начнем по порядку. Гуманитарий (то есть лентяй) по натуре, в детстве я дарил свое время занятиям необязательным и необременительным - валянию на диване с томиком Дюма, мечтаниям, игре в солдатики, прогулкам в лесу или по городу, и беспредметным дискуссиям на свободные темы. Рос я в семье интеллигентной, доброй и скромной во всех отношениях. Даже непонятно, откуда во мне появилось то нахальство, без которого невозможно ни выйти на сцену, ни спеть песенку даже в самом дружеском застолье. Впрочем, до сих пор всякий выход на сцену и любое публичное выступление (а ведь я читаю лекции в университете и на конференциях) для меня – тяжкий труд и соленый пот.

 

Мои детские пристрастия в искусстве, кроме Дюма, Стругацких, Луи Буссенара и прочей фантастики-романтики, ограничивались кино (ну не странно ли, что лет десять назад я сильно охладел к этому наиважнейшему из всех искуств) и эстрадой. К живописи был равнодушен, хотя любил гулять в Пушкинский музей (особенно в античный зал) и в Кремль, и рассматривать бабушкины открытки с интерьерами Эрмитажа.

 

Искусство должно быть красивым, понятным и сентиментальным – таково было мое представление, хотя тогда я в этом не признался бы. Переходя ближе к нашему жанру - Бернес, Георг Отс, Утесов, немного позже – Магомаев[7], ансамбли “Орера”, “Аккорд”. Довольно стандартный набор.  Никаких особых отклонений от того, что звучало в телевизоре и радиоточке. Кончались шестидесятые, я вступал в пионеры и без особых проблем приближался с переходному возрасту. 

 

Признаюсь: первые двадцать лет я не проявлял особого интереса ни к музыке, ни к поэзии, о чем искренне, но, увы, запоздало сожалею. Вообще слишком многие культурные ценности я вкусил с огромным отставанием от нормального графика – классическую музыку всерьез стал слушать только после тридцати (сейчас – почти каждый день), джаз – лет десять назад, уже в Америке. Моне узнал в двадцать, Эль-Греко к тридцати, Вермеера – к сорока... Теперь-то меня за уши не отдерешь от старых мастеров, но это как раз нормально.

 

Читать поэзию глазами как следует так и не привык. Кроме, разве что, Александра Сергеича. Да и то, сказать по правде, гораздо больше люблю слушать, как читают великие – Смоктуновский, Юрский, Казаков:  “Мне скушно, бес - Что делать, Фауст...” или вот это: “Есть упоение в бою, у смертной бездны на краю...” Если покопаться, то во многих моих опусах можно найти корешки растущие от Пушкина – “Гитана”, “Визави”, “Фауст”, “Чума”, “Возвращение”, и многие другие. Но – об этом позже. Вернемся к нашему барану.

 

Итак, поэтическая и музыкальная безграмотность. Признание болезненное, но, чего скрывать, легкое для молодого нахала, коим (несмотря на отсутствие бойцовских качеств) я и являлся лет тридцать назад, на заре своей “головокружительной” песенной карьеры. Когда я был помоложе (“и тоже имел коня...”),[8] мне нравилось бравировать - типа, самородок! Вот - аккордов не знаем (горькая правда), нотов не учили (неправда – в восьмом классе учил недели три, но все забыл за три дня), консерваториев не кончали (нет комментариев), а какую песню придумал!  И вообще – что за спрос с самоучки.

 

С возрастом становится все очевидней ошибочность, если не сказать – порочность такого отношения к образованию, да уж поздно учиться, да и времени уж нет, да и лень. Так и живем, раз уж поистине “можно болтаться, не смысля основ” - цитируя самого любимого автора.

 

Впрочем, в начале семидесятых это обстоятельство не мешало мне и моим друзьям (сказать по правде - многие из них, были гораздо лучше меня подкованы в поэзии и музыке[9]) рифмовать, сочинять и исполнять стихи, песенки и даже оперетты для благодарной аудитории таких же подростков в пионерском штабе Ворошиловского района Москвы. Этому замечательному, удивительному коллективу я обязан многим в жизни, в том числе и первым опытам в песнях (опять на суконный язык потянуло...  видать сильно я к нему прирос... или музыка навеяла? Пионеры – к борьбе за дело... А ведь и вправду казалось – всегда готовы).  

 

Итак, в штабе-то все и началось...